Обозревая окрестности, оборзевая от ревности, копаясь в музейных древностях, сжигая обеты верности, хранитель фондов и рамок — вёл себя очень странно, объясняя гиду  свою позицию весьма и весьма пространно. -Я, — говорит, не просто фондов хранитель.- -Я, — говорит,  реставратор и вечный смотритель.- -Я, — говорит,  человек -запрет на сто лет.- -Я, — говорит,  вижу насквозь ваш портрет. — Длился и длился  бы  этот  интимно-доверительный диалог, если бы сторож музейный в назначенный час не помог. Сор из музея был выметен веником или электро-метлою. Ночь наступила. А значит, пришло время отдыха и покоя. Я закрываю музей и  гашу электричество, Все ваши тайны в архивах  зарыты в огромных количествах… К чёрту портреты,…

Болотные мхи подпевают июню, чтоб ночь стала белой. Сплетаются руны, чтоб древнее  в вечности стало бы юным, чтоб море сияло  жемчугом лунным. В день первый рождения красного лета, вода наполняется солнечным светом. Танцующих искр единенье в салюты, мгновенье прекрасное длит две минуты. А лето кружит, кружит, кружит, сшивая вечность белой нитью. Луна ныряет прямо в лужи, и красит воду белой кистью. Тик-так — секунда, две минуты, Мир перевёрнут абсолютный… Рассыпан жемчуг по воде — Такого лета нет нигде! Сто двадцать секунд в догонялки по кругу бегут, весть благую подруге и другу пророча веселым, ритмичным — «тик-так»! Рой пчелок над клевером носится в такт. Прозрачен и чист горизонт, воздух синий расчерчен…

Заводит песню грустную сверчок. Матрос поймал угря  друзьям на ужин . На пне замшелом яркий светлячок танцует , ветром северным разбужен. Но вот, досада, лес волшебный рубят. На чурки, доски и полешки малые распилен вечности ярко-зелёный купол. Костры пылают вдоль дороги жёлто-алые. Цветные искры в воздухе летают  — древесных щепок   со смолой окрошка. Снег тополиный  на лице июня тает. Бой между крупною и мелкой сошкой. Откосы черные, долины и так далее. простор морской, пустыни полоса. Легка дорога, есть крылатые сандалии- предмет восторга в сказке. Чудеса — доступны. Всяк мудрец в них верит. Мир существует, чтоб раскрылись двери, чтоб окна распахнулись в небесах. Корабль летит, алеют паруса. Ассоль, душа твоя приснится…

Последний бабочкин причал ,увы, булавка… По заливным лугам летала в милом детстве, деля с подружками цветочное наследство. Роль главная в трагедии «Козявка». В антрактах , то и дело — над свечой, которая горела на столе, порхала, налево ли, направо ли…Парчой на крылышках  в кругу подруг   блистала Но жизнь мотылька — быстротечный балет. Прощай, медовуха лугов заливных, и споры о вечной сансаре… О, нет! Ах. капли росы в лучах золотых… Припев: Она была бабочкой редкого вида, отличала легко латынь от санскрита. Ах, бабочка- призрак, священная моль, порхает в тональности нынче  С- moll.

Теряет силу  рок опасный. Теряет силу век ужасный. Но глупая сороконожка, бежит, как прежде, по дорожке. Куда бежит? Сама не знает. На волю  чью-то уповает. Теряет силу понемножку, вступив на скользкую дорожку. А вот, среди дубов могучих, произошёл везучий случай. Как водится, порой осенней, лежали жёлуди  под сенью суков  крепчайших чудо- древа. Свинья, спеша наполнить чрево, спешила к  вегетарианской куче, поскольку желудей нет лучше. Ах, дорожка, ты дорожка, Свинки и сороконожки. Всё проходит, век иссяк, Жаль, что  всё не так не так… И солнца свет, и в небе тучи, и дождик, тихо моросящий… Кто ищет, тот всегда обрящет, и корм найдет , и крайний случай.