Заводит песню грустную сверчок. Матрос поймал угря  друзьям на ужин . На пне замшелом яркий светлячок танцует , ветром северным разбужен. Но вот, досада, лес волшебный рубят. На чурки, доски и полешки малые распилен вечности ярко-зелёный купол. Костры пылают вдоль дороги жёлто-алые. Цветные искры в воздухе летают  — древесных щепок   со смолой окрошка. Снег тополиный  на лице июня тает. Бой между крупною и мелкой сошкой. Откосы черные, долины и так далее. простор морской, пустыни полоса. Легка дорога, есть крылатые сандалии- предмет восторга в сказке. Чудеса — доступны. Всяк мудрец в них верит. Мир существует, чтоб раскрылись двери, чтоб окна распахнулись в небесах. Корабль летит, алеют паруса. Ассоль, душа твоя приснится…

Последний бабочкин причал ,увы, булавка… По заливным лугам летала в милом детстве, деля с подружками цветочное наследство. Роль главная в трагедии «Козявка». В антрактах , то и дело — над свечой, которая горела на столе, порхала, налево ли, направо ли…Парчой на крылышках  в кругу подруг   блистала Но жизнь мотылька — быстротечный балет. Прощай, медовуха лугов заливных, и споры о вечной сансаре… О, нет! Ах. капли росы в лучах золотых… Припев: Она была бабочкой редкого вида, отличала легко латынь от санскрита. Ах, бабочка- призрак, священная моль, порхает в тональности нынче  С- moll.

Теряет силу  рок опасный. Теряет силу век ужасный. Но глупая сороконожка, бежит, как прежде, по дорожке. Куда бежит? Сама не знает. На волю  чью-то уповает. Теряет силу понемножку, вступив на скользкую дорожку. А вот, среди дубов могучих, произошёл везучий случай. Как водится, порой осенней, лежали жёлуди  под сенью суков  крепчайших чудо- древа. Свинья, спеша наполнить чрево, спешила к  вегетарианской куче, поскольку желудей нет лучше. Ах, дорожка, ты дорожка, Свинки и сороконожки. Всё проходит, век иссяк, Жаль, что  всё не так не так… И солнца свет, и в небе тучи, и дождик, тихо моросящий… Кто ищет, тот всегда обрящет, и корм найдет , и крайний случай.

Сироп ежевичный пролился на кресло. Течет синей речкой по старой обивке. Какая досада!  Внезапно воскресла история сладкой  домашней  наливки. Столы украшала наливка, бывало. Хрустальный графин, белоснежная скатерть… В холодные зимние дни согревала, дарила и в будни ,и в праздники  радость. Вишневой , клубничной, малиновой  нотой печаль растворялась в коричневом  чае. И кто-то влюблялся порою в кого-то, а кто-то пьянел, по подружке скучая. Пусть смыло огонь и домашний уют, но птицы  всё так же  весною поют. Сквозь годы разлуки, сквозь беды и дым Любовь строит мост над гнездом родным. Вверху абажурное солнце светило, роняя лучи на веселые лица. За круглым столом   пониманье царило. От сладкой наливки  стирались границы. Пусть смыло огонь…

Слетела шапка Мономаха без вздоха сожаленья, страха. Гудит нутро у колокольни, на площадях — парады -бойни. Сменяют часовые время. На синих елях — пыли бремя эпох , ушедших безвозвратно от Коловрата  до заката. Не лечит раны подорожник, не сеют зёрна  вор , безбожник. Белеет облачная кромка над юным стражником, потомком… Горчит студёная водица, лицо войны , иные лица… В мясных  бульонах  суть — отрава. Нет берегов , нет левых, правых. На перекрёстках птичья стая следы  батальные стирает… Забудет сердце крики   боли.. Пробьется колос в чистом поле