Вот чемодан. Журналов старых стопка. Альбом   семейный . Детская игрушка. Коллекция камней , бутылка с пробкой. и  деда алюминиевая кружка. В пыли рюкзак походный по соседству. Коробка спичечная с солью, зажигалка. Цветок засохший , фантик —  ода детству. Все то, что никому уже не жалко… Архив сожжен, воспоминаний крошки склевали птицы .  Этой осени дороги еще туманом скрыты. Мелкой сошке авторитета не сыскать ,  иголки в стоге, совета доброго, фундамента для дома… Мечта и песня — навсегда  подруги. Шумит волна, поет припев знакомый   минорной Кали — юги, мажорной — Сатьи — юги.

Свет выключаю — ночь. Включаю — день. Слетает с ветки попугай зеленый. Он день и ночь глаголет дребедень,   не понимая смысла  . Приземленный, летавший прежде между пальм и мелий, прикованный цепочкой пищевой, он повторяет  , что хозяин скажет смело. Но есть ли счастье в клетке золотой?. Вопрос другой. Как жить без этой клетки рожденной попугаем яйцеклетке?

Звучала музыка во мне, всегда звучала. Когда приказывали петь — душа молчала. В огромном хоре голос твой всегда услышу. Ты только пой, ты только пой, как можно выше. Второй октаве вопреки и ритму  Largo  , мы вяжем теплые носки  в сетях эмбарго. Подъемный кран в порту свободный , вольный. Взят  на борт груз  двенадцатиугольный. В глубинных штольнях не слышны там-тамы. Прощай , потомок дна, хитрец упрямый. Вселенский дирижер   единым звуком освобожденье возвестил  дубам и букам. Скрипач -солист  настроил струны  века, чтоб музыка  звучала Человека.

Сироп ежевичный пролился на кресло. Течет синей речкой по старой обивке. Какая досада!  Внезапно воскресла история сладкой  домашней  наливки. Столы украшала наливка, бывало. Хрустальный графин, белоснежная скатерть… В холодные зимние дни согревала, дарила и в будни ,и в праздники  радость. Вишневой , клубничной, малиновой  нотой печаль растворялась в коричневом  чае. И кто-то влюблялся порою в кого-то, а кто-то пьянел, по подружке скучая. Вверху абажурное солнце светило, роняя лучи на веселые лица. За круглым столом   пониманье царило. От сладкой наливки  стирались границы. Пластинки пылятся в глубинах серванта. Графины пусты , между рамами — мухи. Лишь ягодный запах дурманит атланта — свидетеля  сонных видений старухи. Разрушен мирок грошевого уюта. Водой и огнем…

По глянцевой черной поверхности зыбкой сто лет прошагали с наивной улыбкой. Надежду и Веру   во тьме  пеленали,  чтоб вера с надеждой любви не узнали. Ломается хрупкая сталь от коррозии. От несовместимости водки с амброзией ржавеет душа , рвут сердечные струны  с гитарными  вместе  потомки Перуна. Алмазные искры огонь высекают . Замки  и запреты в огне исчезают… Рубашки  на счастье  душа всем связала. Услышишь свой голос средь шумного бала.